Сибирский путь

Я слышу многоголосие: слова сотни языков, стон земли, звон лишенного языка сосланного колокола, колокольчик тройки, свист тепловоза, звуки жатвы, гул горящих вышек, лязгание вагонов, кожей чувствую тьму лесов, дыхание болот, воздух гор. Тишина где-то там, за горизонтом.

В школе мы изучали историю Сибири в рамках отдельного курса, который преподавали исключительно в нескольких сибирских регионах. История окружала нас повсюду. Многие из нас были потомками переселенцев столыпинских реформ, чьи-то прадеды бежали от голода 20-х гг. XX века, кто-то происходил из казачества, другие оказались в Сибири из-за эвакуации в годы Великой Отечественной войны, чьи-то родственники были переселены насильно или высланы в Сибирь. Потомки зачастую имели довольно скупые сведения о своём происхождении. Мы просто были здесь, а о причинах, казалось, проще забыть. Однако за завесой времени каждая история, которая рассказывалась мне, скрывала невысказанную трансформацию главного героя. Этот путь и стал основой моего анализа.  

Есть два исходных вопроса, мысли, которые задали моё движение в работе над проектом. Отталкиваясь от мотивов переселенцев я пыталась сконструировать само переживание этого опыта (во многом потому, что сама обладаю транзитной идентичностью). Сибирский путь — это путь личный, с одной стороны. С другой стороны, я анализирую, как эта трансформация формирует общность и связанные с ней мифы.

Сибирский путь — это проект о шрамах. Я фиксирую следы трансформации территории, чьей главной целью признавалось приращение могущества центра [1]. Внутренняя колонизация задала границы внутренней империи. Колонизации Сибири и породила укоренившуюся в научной литературе, искусстве, публицистике и политическом дискурсе идею о влиянии территориального масштаба на историю страны. Ландшафт формировал политику. Пространство стало категорией меры величия. Российские «бесконечные просторы» появились благодаря постепенному движению на Восток. И бегство на край, переферию страны рождало новый тип субъекта, хоть и ограниченного в проявлении политической воли (в силу удалённости от центра). Стремление к воле [2] в российском дискурсе описывается в том числе через метафору простора. Путь к «вольным землям» лежал через Сибирь. Где, как не здесь, искать свою утопию?

Дорога к воле. Визуальный и дискурсивный образы Сибири сформированы дорогой. Сибирский тракт, Транссиб, дорога смерти, этапы, БАМ. Дорога — главный лик власти метрополии, её печать. Дорога — это ядро мифологии о Сибири. Эти мифы являются следствием проводимой во время колонизации политики. Н. М. Ядринцев, рассуждая о роли ссылки в Сибирь, заключает: «Вместо мифов об обетованной земле, начали слагаться другие мифы о стране, где люди ходят под землёю и где не светит солнце». «Обетованная земля» и «лютый край» — две главных характеристики, которые приобрела и до сих пор сохраняет Сибирь в глазах тех, кто в ней никогда не бывал, и тех, кто живёт на этой территории. Эти образы сосуществуют друг с другом, хотя они диаметрально противоположны. Никогда не заканчивающееся   «освоение» Сибири сформировала её другой образ — транзитной зоны для людей и ресурсов. Статистика сообщает нам об обратной миграции из Сибири в центр. Жизнь на перепутье невротична.

Таким образом, главная дорога, явно послужившая прообразом популярной метафоры «особого пути», открыла пути для анализа более широких культурных феномеров, присутствующих в российском социально-политическом дискурсе и служащих источником постоянного вдохновения для политических субъектов.

С эстетической точки зрения реальность на создаваемых мною изображениях — это палимсест. Я стремлюсь уловить вневременной характер пространства. Я намеренно разрушаю некоторые работы. Распад — это неизбежная судьба материи. Я использую различные медиумы, однако ведущим является фотография.

1 «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном», цитата М. В. Ломоносова. 

2 Под волей подразумевается «негативная свобода», описанная И. Берлином.